Мы подходим к концу нашего разбора. В седьмом кусочке рассказа описана игра, а последний, восьмой, представляет собой самую активную, действенную часть рассказа—событие, ради которого, собственно, автор и взялся за перо.

Но как невыразительно записано это событие! Как оно информационно-торопливо, неразвернуто, как оно тускло даже то сравнению с тем, что может подсказать разбуженное воображение читателя, как бессмысленно восклицание Бобра, до того дурковатое, что сомне­ваешься, действительно ли он способен выигрывать в шашки.

Все семь предыдущих разделов явились как бы под­готовкой к главному, основному событию — и вот гора родила мышь,—и весь рассказ отмечен печатью неза­конченности, незавершенности.

Не могу удержаться, чтобы снова, по контрасту, не вспомнить гоголевской «Шинели». Посмотрите, как ши­роко, полифонически развернул и разработал Гоголь основное событие: тут и самая, пожалуй, яркая драма­тическая сцена повести—визит Акакия Акакиевича к «значительному лицу», и болезнь Акакия Акакиевича, и смерть его, и то, что случилось после смерти, и за­поздалое раскаяние «значительного лица». Активная сила тщательно мотивированного события оказалась такой действенной, что граф Строганов, прочтя гого­левскую повесть, проговорил: «Это привидение на мосту тащит просто с каждого из нас шинель с плеч».

Итак, событие, рассказанное в «Шашечном игроке», скомкано и не производит никакого впечатления.

Я, конечно, не требую, чтобы оно было выписано длинней. В рассказе Чехова «Смерть чиновника» изло­жение события занимает одну строчку («Придя маши­нально домой, не снимая вицмундира, он лег та диван и... помер».) и своей неожиданной краткостью вызы­вает отчетливый комический эффект, то есть ту реак­цию, на которую рассчитывал автор, желавший, чтобы читатель вместе с ним осмеял рабскую натуру Червякова, переусердствовавшего даже в самом раболепии.  Пассивность восприятия события, описанного в «Ша­шечном игроке», объясняется тем, что сам автор то ли не знает, то ли боится показать, как его следует воспри­нимать,—кого из персонажей любить, кого ненавидеть.

И мы опять возвращаемся к тому, с чего начали,—к определению идейной позиции автора.

Нечеткостью идейной оценки события определена и аморфность всей мотивировочной части рассказа.

Один из наших писателей-рассказчиков говорил мне как-то, что ему иногда удобней отрабатывать в пер­вую очередь конец рассказа, то есть основное событие, a потом писать все остальное.

В этом есть смысл. Событие, наиболее активная и действенная часть рассказа, определяет, говоря словами Гоголя, «внутренний дух всего сочинения», требует чет­кой позиции автора и идейной ясности.

В заключение хочется напомнить, что чувство цель­ности и гармонии произведения искусства воспиты­вается не только в процессе занятия литературой. Зна­комство с музыкой, живописью, архитектурой незаметно приносит также большую пользу.

    К началу

Лит-лист

Главная страница

Моя поэзия